Белорусская политика России: эпоха прагматизации

На взгляд внешнего наблюдателя белорусская политика России вполне производила, да и производит, впечатление политики, целиком и полностью базирующейся на метафизических основаниях высшего порядка, едва ли как-нибудь связанных с прагматической политической реальностью. Так, в течение последних 12 лет Россия безоговорочно и с готовностью шла на более чем широкие формы дотирования белорусской экономики, от льготных цен на газ до списывания долгов, вложив в Беларусь в общей сложности за этот период сумму порядка 50 млрд. долларов. С той же неизменной решительностью Россия шла и на политические издержки, связанные с критикой Западом ее поддержки становившегося все более авторитарным белорусского режима. При этом, однако, столь масштабные вложения вовсе не выливались ни в рост присутствия российского капитала в Беларуси, ни в рост политического влияния России в Беларуси. Отнюдь, за этот период присутствие там российского капитала ощутимо снизилось, на сегодня он представлен в Беларуси в основном лишь российскими нефтяными корпорациями, попросту не имеющими иной транзитной альтернативы. Не только не выросло, но и значимо уменьшилось за этот период и российское политическое влияние: так, например, с прекращением прямой трансляции российских телеканалов на Беларусь в 2002-03 гг. практически единственным инструментом российского воздействия остались двусторонние встречи на высшем уровне.

Однако, такой порядок вещей долгое время явно не воспринимался в Москве как противоречащий изначальному замыслу – по крайней мере, в течение всего периода правления президента Ельцина, и на протяжении значительной части правления Путина. Правда, справедливости ради надо отметить, что это не был исключительно «белорусский» подход. Так, Россия на протяжении всего постсоветского периода в той либо иной степени дотировала практически все постсоветские страны, как правило, не получая взамен ни сопоставимой экономической, ни политической компенсации. Конечно, речь шла не о таких масштабах, как это было на белорусском направлении, но, тем не менее, это дотирование постсоветских стран никак нельзя назвать «символическим». Правда, в отношениях с остальными постсоветскими странами дотирование осуществлялось как временная и переходная мера, неизбежная в период перехода от единого советского прошлого к полноценным отношениям «субъект – субъект», и по мере выстраивания и институализации этих отношений оно постепенно отмирало как практика – процесс, который заметно интенсифицировался с приходом Путина к власти в 2000 году, и довольно быстро приобрел завершенные формы в отношении большинства стран СНГ. С Беларусью же процесс институализации двусторонних отношений практически и не начинался, а любые попытки его инициирования с российской стороны как правило тут же наталкивались на интенсивное противодействие как белорусской стороны, так и ряда внутрироссийских политических субъектов, и довольно быстро сходили на «нет».

Объяснением и причиной «особости» отношений с Беларусью, выражавшихся, как мы уже отметили, в дотировании белорусской экономики с одной стороны, и в оплате внешнеполитических издержек, связанных с поддержкой «последнего диктатора Европы» – с другой, служил союзный договор – заключенное в 1996 году соглашение о намерении создать единое белорусско-российское государство. Правда, реализация этого соглашения не сильно продвинулась за десять лет его существования, но это нисколько не служило аргументом для пересмотра сложившейся парадигмы отношений. Так, Россия решительно и однозначно сохранила для Беларуси льготные цены на газ на 2006 год, в то время когда все остальные постсоветские контрагенты, включая Украину, встретились с необходимостью платить за газ по рыночной формуле. Столь же решительно Россия признала результаты президентских выборов в Беларуси в марте 2006 года, радикально разойдясь в этом плане и с США и Европой, которые объявили о признании выборов нелегитимными.

Тем более громом посреди ясного неба выглядело на этом фоне на сторонний взгляд поведение России в последовавший сразу за президентскими выборами в Беларуси период, когда Газпром неожиданно объявил в конце марта 2006 года о намерении ввести рыночную цену на газ для Беларуси со следующего, 2007 года. Дальнейшее развитие событий только подтвердило твердость этих намерений России и неслучайность газпромовского заявления: на прошедших в течение полугода с момента этого заявления нескольких встречах на высшем уровне позиции сторон по газовому вопросу не только не сблизились, но, напротив, явно поляризовались. Так, позиция белорусского президента, сводившаяся к тому, что вопрос о поставках газа – вопрос политический, и должен решаться в рамках политической логики союзного государства, натолкнулась на твердую позицию Путина, что этот вопрос – экономический, и должен решаться в первую очередь на основе экономической же логики.

Столь резкий поворот, нелогичный для внешнего взгляда, породил достаточно много противоречивых толков и суждений. Ситуация и впрямь может выглядеть нелогичной, особенно в ее ценностной интерпретации: так, при всей своей антиавторитарной и антидиктаторской риторике Евросоюз не ввел никаких реальных санкций в отношении Беларуси, в то время как Россия, не подвергая сомнению легитимность режима, и принципиально воздерживаясь от ценностной риторики, по сути объявила о намерении ввести экономические санкции в отношении своего пусть специфического, но союзника. Думается, для ответа на этот вопрос совершенно необходимо более пристально разобраться в природе вещей, и в первую очередь – в отношении феномена белорусско-российского Союза, в решающей степени определившего всю непростую специфику двусторонних отношений между Россией и Беларусью.
Союзный проект. Замысел и результаты для России и для Беларуси
Соглашение о союзном государстве, заключенное 1 апреля 1996 года, тогда волшебным образом позволило Ельцину решить целый ряд российских внутриполитических проблем. На пике сепаратистских настроений, на фоне всеобщей и глубокой фрустрации, вызванной провалом экономических реформ начала 90-х и последовавшим массовым обнищанием населения, на фоне неудач и провалов первой чеченской войны президент Ельцин парадоксальным образом сумел продемонстрировать населению – фактом подписанного соглашения – интегративную привлекательность России. Союзное соглашение на самом деле стало тем переломным моментом, которое позволило, как показало дальнейшее развитие, не просто преломить центробежные тенденции внутри России, но и конвертировать их со временем в центростремительные.

Этим, собственно, и объясняется совершенно особая роль белорусско-российского союза в массовом сознании России: он стал одной из безусловных признаваемых ценностей, и полагался практически единственным безусловным достижением Ельцина за весь период его правления. Разумеется, на этом фоне никакие дотации и периодическое списывание долгов не могли показаться чрезмерной платой предложившему идею союза президенту Лукашенко. Впрочем, белорусский президент выигрывал от этого соглашения куда больше.

Беларусь практически не обладает природными ресурсами. При этом ее экономика на 80% состояла из крупных, союзного масштаба предприятий финального цикла производства, в первую очередь в области тяжелого и среднего машиностроения. С полным основанием называясь «сборочным цехом» Советского Союза, Беларусь зависела от общесоюзного рынка в поставках ресурсов и углеводородов, равно как и в сбыте, так, как не зависела ни одна другая республика бывшего СССР. Степень кризиса, в котором Беларусь оказалась с распадом СССР, становится понятной, если учесть, что, например, для удовлетворения собственных нужд в той же продукции машиностроения ей требовалось лишь порядка 10% от общего объема производства отрасли.

Договор о Союзе с Россией позволил снять эти проблемы. Президент Лукашенко получил доступ к дешевым энергоресурсам, а вместе с ним – и завидную возможность избежать необходимости экономических реформ. Белорусские предприятия в большинстве своем не модернизировались с конца 80-х годов прошлого века и, соответственно, являются энергоемкими: доля затрат на энергию в стоимости финальной продукции может доходить до 40%, как это происходит, скажем, с производством цемента. Дешевый же газ чудесным образом позволял производить конкурентоспособную продукцию безо всякой модернизации.

Более того, фактор дешевого газа обеспечил Лукашенко и политическим ресурсом, столь мощным, что о подобном не мог мечтать ни один иной политический лидер на всем постсоветском пространстве, включая Россию. Так, газ транспортируется на предприятия по системе трубопроводов Белтрансгаза, который, разумеется, является 100%-ой государственной собственностью. Управление же Белтрансгазом, в свою очередь, открывало возможность политическим образом, т.е. простым решением, влиять на стоимость энергоресурсов для того либо иного предприятия, тем самым формируя себестоимость его конечной продукции в пределах от нерентабельности до весьма высокой рентабельности. Это стало основой экономического регулирования в Беларуси. Белорусский президент, став монополистом по доступу к российским энергоресурсам на особых ценовых условиях, стал не просто ключевым звеном в цепочке обеспечения предприятий газом, – он превратился фактически в демиурга, простым решением творящего экономическую реальность, и непосредственно решающего судьбу тех или иных отраслей и отдельных производств.

Обретенный ресурс был использован в полной мере. С этого момента вся промышленность Беларуси стала работать в политической, вовсе не экономической логике. Крупные производства были запущены на полную мощность безотносительно к рентабельности производимой продукции. Регулярная выплата зарплат уже сама по себе сделала проблематичной протестную мобилизацию рабочих; однако, для верности был ликвидирован как политическая сила и слой «красных директоров», руководителей крупных предприятий, формировавших костяк номенклатуры при премьере Кебиче. Из влиятельных политических фигур и вершителей судеб, по меньшей мере в рамках собственных предприятий, они превратились не более чем в исполнителей, чья эффективность при такого рода «газовом регулировании» стала зависеть куда больше от их лояльности власти, нежели от профессиональных навыков и умений. После нескольких показательных репрессий в отношении отдельных директоров экономическая система, получившая в итоге название «социально ориентированной», довольно быстро утвердилась в качестве устойчивой.

Завоеванный плацдарм в виде центрального сегмента экономики тут же был использован для широкомасштабного наступления на частный бизнес. Уже к середине 1996 года были фактически ликвидированы все сколь-нибудь крупные частные субъекты хозяйствования, самим фактом своего существования воплощавшие альтернативу государственной форме собственности. Тем самым в зародыше была ликвидирована сама возможность формирования оппозиции как политической силы, а не как клуба индивидуумов: не имея в основе своих требований реальных экономических интересов в виде отдельной от государства экономической базы, и не имея шансов их обрести, оппозиция институционально оказалась обречена на диссидентство. Монополизация медийного пространства завершилась еще раньше – в конце 1994 года. В результате всего этого с внесением изменений в конституцию в ноябре 1996 года, изменивших статус парламента фактически на совещательный, Лукашенко стал единственным политическим и экономическим субъектом в Беларуси: все остальное обрело статус не более чем эманации его властной воли.

Как мы видим, союзный проект оказался на тот момент вполне взаимовыгодной сделкой: и Ельцин, и Лукашенко получили в результате нее в свои руки инструмент, который позволил им решить проблемы собственной внутриполитической устойчивости. Для Ельцина таким инструментом стала интеграционная идея, позволившая не только сохранить власть на президентских выборах 1996 года, но и перейти к процессу централизации власти в последующий период, для Лукашенко – доступ к российским энергоресурсам, позволивший не только сохранить социальное спокойствие, но и сконцентрировать в своих руках всю полноту власти в Беларуси. При этом можно с уверенностью говорить, что задачи реальной интеграции при этом и не ставились, по крайней мере в России: союзное строительство мыслилось исключительно как совместный пиар-проект. Во всяком случае, вопросы реальной интеграции и к концу правления Ельцина находились примерно в той же стадии, как и в 1996 году, все без исключения властные институты, созданные в рамках союзного проекта, были институтами разве что в бюрократическом смысле, не имея даже шансов обрести сколь-нибудь реальные властные полномочия.
Эволюция «союзного проекта» в Беларуси: от предпродажной подготовки к независимости
С судьбой союзного проекта в Беларуси, однако, все далеко не столь однозначно. Сконцентрировав у себя в руках «под переходный период» всю реальную власть в республике, Лукашенко, по идее, оказался заинтересован куда более в «союзном процессе», нежели в результате.

Однако все говорит о том, что вплоть до конца правления Ельцина «подвешивание» институтов союза носило со стороны Лукашенко скорее характер тактического маневра, нежели стратегического выбора, и в принципе не могло породить сомнений Москвы, вынужденной с накапливающимся раздражением мириться с втягиванием себя в ощутимую конфронтацию по белорусскому вопросу с Западом, по поводу того, что продолжается именно «переходный период». Авторитаризация явно не была самоцелью: весомым аргументом в пользу этого служит тот факт, что и управление экономикой перешло из политической логики социальной стабилизации и ликвидации потенциальных альтернатив в политическую же логику «предпродажной подготовки», когда потенциальному российскому покупателю любой ценой нужно было продемонстрировать успешность белорусской экономики.

Именно тогда впервые возникает и начинает интенсивно продвигаться в информационном пространстве концепт «белорусской модели», которая презентуется в качестве полноценной альтернативы российской приватизации. При этом, впрочем, демонстрация успешности вовсе не выливалась в экспансию российского капитала. Российский капитал приходил, но, как правило, не приживался: к концу 90-х в Беларуси оставался лишь нефтяной российский бизнес, который скорее структурно, нежели экономически, оказался привязан к Беларуси. Правда, вещи становятся на свои места, если исходить из логики, что в качестве «покупателя» мыслился не российский бизнес, а российский электорат, и речь шла не о продаже предприятий, а о «продаже» собственно политической фигуры белорусского президента – в качестве кандидатуры на пост носителя верховной власти в союзном пространстве. Тогда затягивание объединительного процесса приобретает вид вполне логичного тактического торга об условиях союза, главным из которых была возможность для белорусского президента баллотироваться на президентский пост союзного субъекта, а моментом, до которого торг должен был быть завершен, становились выборы президента России, превращавшиеся таким образом в выборы главы объединенного государства.

В пользу этого говорит и тот аргумент, что вся вторая половина 90-х была периодом весьма интенсивной пиар-кампании Лукашенко в российском информационном пространстве, не имевшей бы смысла при иных обстоятельствах, где белорусский президент презентовался как главный объединитель славянских народов. В рамках этой кампании Лукашенко только лично посетил около двух третей российских регионов. Можно предположить, что именно этот пиар-напор белорусского президента стал тем самостоятельным фактором, который в определенный момент в конце 90-х вызвал уже желание Москвы затянуть «переходный период» и «придержать» Лукашенко – по крайней мере, до момента смены президента в России. Конечно, сама мысль о возможности реализации его властных амбиций в российском пространстве вряд ли воспринималась в Москве иначе, чем с откровенным скептицизмом, однако при этом риски на фоне слабой легитимности Ельцина явно представлялись совершенно излишними,

При этом, разумеется, с точки зрения Москвы «придерживание» Лукашенко ни в коей мере не могло поставить под сомнение сам союзный проект, и при этом должно было лишь усилить позицию России в рамках объединительного торга. Альтернативы союзу у белорусского президента явно уже не было, поскольку его конфронтация с Западом явно перешла «точку невозвращения», во внутрироссийском же политическом пространстве «фактор союза» уже сыграл свою главную роль и, оставаясь безусловной ценностью для массового российского сознания, уже не рассматривался как злободневная задача, которая подлежит немедленному воплощению. Выборы нового президента России, таким образом, должны были по замыслу дать старт новому практическому этапу интегративного процесса, который и должен был довершить «переходный период» уже на условиях Москвы.

Однако, ситуация на этом этапе стала кардинально меняться. Лукашенко, лишившись властной перспективы на союзном пространстве, и ощутив себя пойманным в ловушку, стал активно формировать себе пространство для маневра, и «подвешивание» союзного процесса с его стороны из разряда тактики переросло в осмысленную стратегию. Так, упреждая возможность «объединительных усилий» России через свою голову, Лукашенко, начиная с конца 1999 года, целенаправленно приступает к ликвидации инструментальных и социальных оснований такой возможности, а вместе с ними, кстати, – и оснований политической интеграции вообще. Российские телеканалы лишаются возможности прямой трансляции; одновременно с этим в государственных СМИ начинается интенсивная кампания, не приостанавливавшаяся на протяжении последних шести лет, по дискредитации России, представляющая ее в качестве «страны нестабильности и терроризма, захваченной мировым сионизмом». Союзное государство перестало позиционироваться как сколь-нибудь желательная альтернатива, а сам Лукашенко все чаще стал заговаривать о превращении «белорусского народа в белорусскую нацию».

При этом на российском направлении продолжались интенсивные усилия для поддержания у России иллюзии реальности продолжения союзного процесса. Правда, в этом плане сохранять позиции удалось относительно недолго: путинское руководство, взявшее курс на реальное объединение, довольно быстро ощутило твердое сопротивление белорусской стороны. Попытки давления, включая и предвидевшуюся Лукашенко прямую апелляцию российского президента к белорусскому народу, которая таким образом опоздала как минимум на год, закончились ничем, и Россия в итоге была вынуждена признать невозможность что-либо сделать на белорусском направлении. При этом и отказаться от «союзного проекта» без существенных политических потерь внутри России было тоже невозможно. Фактор ценности идеи союза с Беларусью для российского массового сознания, который вполне исполнил роль консолидирующего аргумента в середине 90-х, а в конце 90-х, по замыслам белорусского президента, должен был сыграть роль стартовой площадки для триумфального завоевания им России, превратился теперь в якорь, вынуждавший уже новое руководство России сохранять «переходный период», в том числе и во вполне материальном плане сохранения особых «союзных» цен на энергоносители.

Можно предположить, что союзное соглашение оказалось не столько средством институализации двусторонних отношений, сколько способом такой институализации избежать, причем по обоюдному желанию. Такое предположение окажется не слишком далеко от истины: как известно, союзное соглашение предполагает перспективное объединение Беларуси и России в единое государство, т.е. ликвидацию одного из двух субъектов. В рамках этой логики полноценное международно-правовое выстраивание отношений на уровне «субъект-субъект» представляется совершенно излишним: независимый статус Беларуси вполне справедливо воспринимается из Москвы как временное и краткосрочное состояние, а сама ситуация – в качестве переходной на пути к объединению.

Переходность момента, соответственно, не предполагает особого учета издержек, которые все равно воспринимаются как разовые: напротив, акцентирование на них особого внимания воспринимается как фактор, который способен затруднить собственно объединительный процесс и даже навредить ему. В этом свете становится логичным и понятным, почему Россия, будучи ключевым донором режима, при этом не только не получила дополнительных рычагов влияния на Беларусь, но и в значительной мере в процессе интеграции утеряла те, которыми изначально, до начала «союзного процесса», располагала: это тоже воспринималась как временная, тактическая потеря, которая не является даже потерей в полном смысле слова в объединительной перспективе.

Однако, «союзность» природы поддержки Россией Беларуси вовсе не позволяет классифицировать ее в качестве поддержки из «высших соображений», и уж тем более – реально безусловной. Отнюдь. Можно смело предположить, что отмена или пересмотр союзного проекта в сторону варианта, исключающего политическое объединение, вызовет достаточно радикальный пересмотр и российского подхода – в сторону «отложенной» институализации всего спектра политических и экономических отношений.

MORE...

Posted by: GreenWood on Jan 30, 07 | 7:04 am | Profile

Белорусская политика России: эпоха прагматизации

MORE...

COMMENTS